дорогой далёкий друг рабиндранат кагор,

у меня опять задуло.



я знаю ощущение почти закладывающего уши внутреннего хохота и такого сильного ветра, что сдувал этот хохот тут же до полной глухоты.

когда накрыло таким два года назад, стало ясно, предельно до полной ясности ясно, что ещё пара таких порывов — и вынесет в полное уже бесстрашие, и я слышала в той глухоте, как медленно и — да — именно что страшно до жути раскрывается чуть ли не кровеносная система в этом хохоте этому ветру.



и не стало.



иногда мне кажется, что вместо своей, чаянной и обещанной, я временами проживаю совсем чужую жизнь, словно работаю над не своими даже ошибками, а уже вовсе над не теми, над чем-то мимо. по касательной.



дорогой далёкий друг рабиндранат кагор,

у меня опять поднимается внутренний хохот. на этот раз — на пределе тоски и очень далеко. но так же отчётливо. так отчётливо, что мир уже весь встал, и дрожит,

стоит, не вращается вообще, и не шелохнётся, и, если я правильно всё поняла, так и будет стоять столбом,

а оно уже началось,

и уже дует.

сначала про завтрак:











+ четвёртый день любуюсь тем, как Камилла таращит глаза на Анды, птиц, жуков и вступает в разговоры* со всеми по пути, записывая в молескин имена, цифры, ругательства на кечуа. и думаю, что это редкость и почти уже чудо, когда человек к чуду готов каждую буквально минуту, потому что иначе оно не случается.



я вспоминала на днях историю о смоковнице и рассказывала, за что же её всё же так. рассказывала, как готовы были к чуду хлеба и рыбы, рыбари и мытари, даже как Лазарь оказался готов, хотя казалось бы.

не готова была лишь смоковница. и рука, протянутая к дереву, которому не настала ещё календарная пора дать плод, не сорвала плода с пустой ветки. за что и сгорела нафиг.

потому что всё, что не чудо, сгорает, в конце концов, если мы говорим о пространстве творения.



мы ехали три дня назад в Миндо, и лицо Камиллы отражалось в зеркале у водителя, оно летело среди гор и облаков в лобовом стекле, с огромными, готовыми к чуду глазами, а кругом — Анды.

_____________

*Камилла — латиноамериканист. если я пишу, что она разговорилась с местными, это то и означает, что разговорилась, с местными, на испанском. какой нафиг английский? на английском она разговаривает с грингами. правда, испанский у неё с отчётливым португальским акцентом, поскольку бразильский португальский из всех изучаемых вариантов ей нравится, судя по всему, больше других.

в эту поездку нашла, наконец, внутреннее-для-себя-название для того, что находится у нас на высоте около четырёх тысяч метров над уровнем моря и по правилам называется páramo.



Поднебесная Тундра.



я легла там на землю, земля оказалась сухой и тёплой, хотя воздух можно было бы назвать морозным, если бы воздух там был. моросил дождь, морось была ледяной.

до земли капли не долетали, то ли вымораживаясь, то ли испаряясь по дороге.

и земля оставалась тёплой и сухой.

пока ни ударил ливень.

акшутвы, у меня, кажется, накопилось ответов по стране, не могли бы вы задать вопросы?

мы в процессе строительства небольшого сайта, и такой фак нужен как раз для него.



+ я, наконец, дозрела до того, чтоб поднять историю со своей страничкой. так что, если подскажете, что хорошо бы написать про себя, я бы, наверное, написала.

взахлёб объясняла как-то то ли себе, то ли собеседнику, что свобода вдвоём бывает. и даже так: мне трудно поверить в другую. возможно, просто потому, что с другой постоянно случался какой-то тесный и душный опыт.



(+ здесь был вольный пересказ Жарри, у которого есть роскошная ремарка : входят два свободных человека и их жандарм)



всего лишь за год подозрения окрепли в понимание, что так оно и есть.

когда и если люди не трясутся над той своей свободой, как это делала раньше я, расставляя себе и [назовём-их-сожителями] кучу ограничителей на каждом шагу: сюда нельзя, тут у меня свобода, а сюда не пущу, тут у меня декларация независимости, а сюда я сама не полезу, потому что ты меня за это по башке треснешь,

так вот когда и если не, вот тогда уходят жандармы, со свободы снимают охрану,

и отпускает.

с ноября, когда мы делали почти такой же круг, как сейчас, что-то, видимо, крепко перещёлкнуло в голове.

ночка

уличка

фонарик

и аптечка...

ЛенаПтичь и её таинственный спутник.

самое большое у меня богатство в жизни — это мои дорогие девочки. мы друг друга выбирали в друзья по штучке всю нашу прекрасную жизнь. и когда получалось собраться, чтоб больше трёх, форменная же эйфория наступала у всех.



по-настоящему сейчас волнуюсь: после дикого голода, годового перерыва, когда я лишь пару раз ненадолго смогла подышать своими, почти одновременно в гости летят две волшебные девочки: сегодня вечером прилетает Птичь, сумасшедший двигатель моего мозга, практически боевая подруга (это с ней мы выиграли бензопилу, написав сценарий, как пример), послезавтра утром прилетает Ольга, человечище и фотограф-с-чудесами (осенняя зима, Гоголевский бульвар, студия Оли в Фотоцентре, Оля вращает меня так и сяк и делает из моего лица такую красоту, о какой я и не подозревала, как пример).



и вот я перебираю в голове наши эквадорские богатства: Кито, Алауси, Килотоа, Куикочи, Папаякта... и уже думать ни о чём не могу вообще, только жду.



девочки, летите хорошо.

встретили людей на ходулях, говорили, где чем и кого удивляют. в Европе, где люди высокого роста, показывают карликов и лилипутов. а у нас, в стране маленьких горных индейцев, — ходячих великанов.

дальше мы видели рыбью голову на красном столе, лущёный горох на синем фартуке, облако, затягиваемое за гору, корзины с куями, кроликами, курами и гусями, силуэты эвкалиптов в закатном небе, крыши, горы, пару, смотрящую на Кумбаю, мальчиков, смотрящих на Кито.

завтра пойдём опять.

This post contains embedded media, click here to view.

зато

через неделю

уже

прилетит

душа моя

renart



какие же мы всё же богачи: у нас есть мы.